Мы поднялись по скрипучей лестнице, и город остался внизу.
Наша мансарда называлась каютой — здесь так именуют все номера на третьем этаже. Потолок сбегает к полу крутой волной, и кажется, что за стенами не Переславль, а северное море. Мы быстро привыкли к угловым скосам и даже полюбили их: дом словно закутывает тебя в покатую крышу, убаюкивает.
В номере — белоснежное бельё, плотный матрас, тёплый свет ламп. Телевизор висел на стене, но мы включали его лишь однажды, без звука. Кондиционер тихо дышал прохладой. Ванная сияла аптекарской чистотой, полотенца пахли хвоей, тапочки оказались настолько домашними, что хотелось увезти их с собой.
Но главное — окно.
Маленькое, мансардное, врезанное низко. Чтобы смотреть в него, надо сесть на пол, поджать колени и упереться взглядом прямо в небо. Мы так и сидели по вечерам, слушая, как скрипят стропила, как внизу звякает посуда, как город зажигает огни — янтарные бусины в темноте.
По утрам спускались на завтрак. Русский или голландский — мы пробовали оба, чтобы не обидеть ни одну из морских держав. Сытные, медленные, с запахом свежего хлеба.
В день отъезда Переславль проснулся серым и влажным. Мы стояли на крыльце с ключами, которые уже не наши, и оба думали: как странно уезжать из дома, в котором прожил всего два дня.